Одной из главных гала-премьер закончившегося на прошлой неделе Берлинского фестиваля стал первый показ «Пиноккио» итальянца Маттео Гарроне — новой, аналоговой на фоне голливудских цифровых сказок, экранизации классической сказки Карло Коллоди. 13 марта она выходит в российский прокат. «Лента.ру» встретилась с Гарроне и расспросила его о том, почему он, прославившийся суровыми драмами и эксцентричными трагикомедиями о жизни неаполитанского дна и местной мафии («Догмэн», «Гоморра», «Таксидермист»), взялся за детское кино.
«Лента.ру»: Ваши предыдущие фильмы никак не намекали на то, что однажды вы снимете «Пиноккио». Чем вас заинтересовал этот проект?
Маттео Гарроне: Вы знаете, просто-напросто я был одержим историей Пиноккио с самого детства. Так что когда возможность снять по ней фильм появилась, то ухватился за нее немедленно. Это было осуществление мечты и логичное продолжение пути всей моей жизни вместе с этим героем и этим сюжетом. Когда мне было шесть, я даже собственный комикс с Пиноккио в главной роли рисовал. И, конечно, в детстве ассоциировал себя именно с ним. А потом, — когда уже обзавелся собственным ребенком, — стал больше видеть в себе Джепетто. «Пиноккио» ведь, если выделить его ядро, в первую очередь представляет собой историю любви отца и сына. И, видимо, для меня наступил момент разобраться в отеческо-сыновних отношениях. Проговорить какие-то их моменты и особенности, которые меня немало в последние годы волновали. О том, например, почему дети врут родителям (смеется).
Маттео Гарроне
Но вы понимаете, почему после «Гоморры» и «Догмэна» в постановщиках «Пиноккио» вас никто не ожидал увидеть?
Я могу понимать, почему такое восприятие существует, это правда. Но ведь если присмотреться к моим предыдущим фильмам внимательнее, то определенные параллели или, скажем, частицы будущего «Пиноккио» обязательно найдутся. «Страшные сказки», например, были моим первым опытом работы с миром сказки, с фантазийными сюжетами и с типичным для них морализмом — и с необходимыми для такого проекта спецэффектами. Хотя это, конечно же, было абсолютно взрослое, совсем другие задачи, чем «Пиноккио», преследовавшее кино. И, по-моему, что-то сказочное если не по факту, то по интонации и подходу к персонажам, было и в «Догмэне» с «Таксидермистом». Даже в посвященной неаполитанской каморре «Гоморре» я в принципе старался добиться ощущения, как будто ты смотришь чьи-то сны — такого скрытого сюрреализма, проявляющегося только на уровне киноязыка, а не в сюжетах как таковых.
Лучшие сказки — такие, как «Пиноккио», — веками сохраняют способность не только транслировать некую универсальную мораль, но и вполне адекватно отражать современность, говорить о ней, как бы она ни менялась.
Да, это абсолютно так. Конечно, работая над «Пиноккио», я не мог отделаться от удивления, насколько актуальная это история, — и насколько свежо, прежде всего, читается оригинальный текст Карло Коллоди. Он полон тем и мотивов, которые сейчас не просто остаются злободневными, а являются одними из самых больных точек современности. Вот, например, бедность и голод, которые служат тексту Коллоди фоном — и которые мы хотели обязательно в мире нашего фильма подчеркнуть и показать без всяких смягчений.
